15-й Регион. Информационный портал РСО-Алания
Сейчас во Владикавказе
21°
(Облачно)
53 %
3 м/с
Хлеб в мусорных баках… это кощунство!
27.01.2014
11:56
Хлеб в мусорных баках… это кощунство!

В преддверии годовщины 70-летия снятия блокады Ленинграда Вадим Горбунов и Галина Семенюк рассказали корреспонденту «15-го Региона» об испытаниях, которые им пришлось пережить в городе на Неве.

В поисках героев-блокадников я обратилась в республиканский совет ветеранов. Мне сказали, что как раз сейчас у них находятся два блокадника, которые вот-вот должны выехать в Санкт-Петербург на празднование годовщины снятия блокады. Через 20 минут я уже заходила в кабинет. В руках у пожилых людей уже были билеты на поезд Владикавказ — Санкт-Петербург. Невысокого мужчину зовут Вадим Горбунов. По документам он 1937 года рождения. Но, по его словам, он старше. У многих людей того времени даты рождения — реальная и отраженная в документах — не совпадают. Справа от него сидит супруга Татьяна Горбунова, слева — родившаяся в блокадном Ленинграде Галина Семенюк.

— Вы были совсем маленькими в то время. Что-нибудь помните? — спрашиваю Горбунова.

— Вспоминать очень тяжело. Никому не желаю пережить то, что мы пережили, даже врагам не желаю. Наш народ очень терпеливый. Помню многое. Я сидел на кровати и говорил: «Прогнали бы немца, да прибавили бы хлебца». Эту фразу я повторял очень часто. Иногда она звучала так: «Господи, прогони немца, да прибавь хлебца». Сейчас хлеб выбрасывают, люди не ценят то, что у них есть. Около мусорных баков стоят целые пакеты с хлебом. Больно на это смотреть!

— Вы помните, как началась блокада?

— Первая зима была самая сложная. Отец был репрессированным. В первую зиму не стало моего деда, он похоронен на Пискаревском кладбище. Мы жили вдвоем с матерью. Она уходила на работу на сутки и оставляла меня одного в холодной, темной комнате. Я лежал среди подушек и старался не двигаться и ни о чем не думать. С работы мать всегда приносила мне кусочек хлеба. Говорят, хлеб тогда для нас делали витаминизированным со жмыхом и почками. Она работала на заводе, который производил боеприпасы.

— А что вы еще ели?

— Народ ел оладьи из горчицы, пил воду, отекал, а потом умирал. Мы почти не ели.

— Получается, вы и на улицу почти не выходили?

— Это не совсем так. Однажды нам с мамой нужно было куда-то выйти. Как только мы вышли и закрыли дверь, нас отбросило ударной волной. Наш дом разбомбили. От него осталась только стена, а за ней была яма. Нам пришлось ночевать и жить на прифронтовой линии в окопах вместе с солдатами. Нас бомбили и в нас стреляли точно так же, как и в солдат. Нам везло во время бомбежек, снаряды либо не долетали, либо перелетали. Кто-то из офицеров говорил, что кого-то из нас очень сильно бережет Бог.

В этот момент блокадник вынимает бумажник с документами и достает пожелтевший свернутый листок бумаги. Он не дает его в руки. Говорит, что их крестная вшила всем в одежду молитву, но никому не сказала об этом. С этой молитвой Вадим Горбунов не расстается больше 70 лет. Он добавляет, что в Бога верит, но в церковь не ходит.

— За нами был завод. Во время одной из немецких атак, нам сообщили, что если в течение получаса никто не придет на помощь, то завод будут взрывать, чтобы он не достался врагу. Когда оставалось 15 минут, появились матросы, которые прорвали их линию атаки. Именно благодаря матросам мы спаслись.

— А когда вас эвакуировали?

— Это было, наверное, в 43-м году. Тогда в первую очередь эвакуировали тех, кто работал, и их семьи. По ледовой дороге с детьми выехало 125 машин, и только 5 из них выбралось. А потом нас везли эшелонами. По распоряжению руководства страны нас, голодных, истощавших, накормили жирной кашей с маслом и горохом. У всех пораздувался кишечник. После этого врачи запретили нам есть в больших количествах.

Умерших в дороге заворачивали в одеяла или простыни и во время остановок оставляли недалеко от железной дороги. В пути все время бомбили, хотя наш эшелон сопровождали наши самолеты-истребители. Люди были настолько измучены, что перестали стесняться друг друга. Мужчины и женщины ходили вместе мыться в баню. Если ходили по нужде, то не обращали друг на друга внимание. Когда нас привезли, мы были настолько истощены, что нас выгружали матросы. Прибыли в Пятигорск, нас разместили в госпитале; сейчас там находится санаторий «Кавказ». Совсем недавно, проходя там лечение, я узнал этот санаторий по лестнице. Меня хотел усыновить профессор, у которого погибли дети, но моя мать вовремя успела и не отдала меня.

— Как попали во Владикавказ?

— Во Владикавказ нас привезли еле живыми осенью 1944 года, когда выселяли ингушей. Кавказский народ приютил нас. Нас привезли сюда 18 человек родственников, 16 из них уже нет. Остались я и двоюродная сестра, она родилась в Шлюссенбурге, который тогда был под немцами.

— У вас никогда не было желания вернуться в Ленинград?

— После блокады приходили вызовы, по которым можно было вернуться, но мать почему-то отказалась. Я здесь живу 70 лет. Сначала нам дали общежитие на заводе «Стеклотара». Была зима, на стенах лед. Сестра двоюродная ночевала на столе и умерла, крысы отгрызли у нее уши и нос. Но люди, которые здесь живут, приносили нам еду и помогали, кто чем мог. Мы даже доедали огрызки, а сейчас продукты выбрасывают и ничего не ценят. Это кощунство! Потом нам выделили землю, помогли стройматериалами, мы построили дом. Он до сих пор стоит.

— А что с вами было после окончания войны?

— Я был очень слаб, не ходил, почти все время лежал. Мать не верила, что выживу и начну ходить. Однажды мой дядя принес ботиночки. И тогда я встал и пошел. Я начал ходить в школу только в 10 лет. В школе нас кормили. По утрам давали булочки, а днем первое и второе.

— Впоследствии приезжали в Ленинград?

— В советские времена у нас были льготы на билеты, и я часто ездил на родину. Когда приезжал, видел, что многих домов уже нет. Я был приглашен на 300-летие Санкт-Петербурга. Жители блокадного Ленинграда смогли увидеть Янтарную комнату одними из первых в ночь на 25 мая, а президент открывал ее только 27-го. Но тогда же группа молодых людей мне сказала: «Ты какого черта еще не сдох?».

После этих слов, которые были сказаны с дрожью и обидой в голосе, он замолчал…

Галина Семенюк свой рассказ начинает с воспоминаний об отце. До Великой Отечественной войны он воевал в Испании и привез оттуда разные отрезы ткани. В начале блокады мать отнесла отрезы на рынок, чтобы обменять их на продукты. Поменяла на котлеты. Но когда их начали жарить, они сразу растаяли: котлеты были сделаны из человечьего мяса.

— Я не смотрю то, что показывают про блокаду, мне больно об этом вспоминать. Нашу семью в самом начале войны эвакуировали в Кировскую область, где людей никто не ждал. Мама сама попросила вернуть нас обратно. Друзья отца, которых она встретила в городе, помогли нелегально попасть в Ленинград. Отец с товарищем вылетели на облет Ленинграда и их подстрелили. Он умер в госпитале от ранения в декабре 1941 года. Его похоронили на Пискаревском кладбище. В начале января на дом родителей отца упала бомба, и они погибли. Их собирались хоронить рядом с отцом, но, придя на кладбище, обнаружили, что труп отца лежит рядом с могилой, а в ней захоронена семья из четырех человек. Потом уже солдаты из железнодорожных войск помогли похоронить их всех. У мамы было четыре брата Цориевых, все они жили на Кировском проспекте, раньше там находился штаб осетинской общины. В этом доме мы познакомились со многими нашими соотечественниками, в том числе и военными. Там уже узнали братьев Хасана и Иласа Цебоевых. Мама начала работать на железной дороге. Как-то они пошли стрелять по воробьям. Маме досталось четыре воробья. На бульоне из них мы продержались около двух недель. Илас Цебоев довольно часто делился своим пайком. Одно из самых лучших бомбоубежищ на Кировском проспекте было в нашем доме. Когда объявляли тревогу, многие сбегались в это бомбоубежище. Мама отдавала нас с сестрой осетинке Ариадне Торчиновой-Чесноковой, а сама с остальными поднималась на крышу, чтобы сбросить опознавательные знаки. Немцы подкупали детей, чтобы они ставили снаряды отметки на крышах домов, где находились укрытия. Так немцы целенаправленно бомбили объекты.

На вопрос смотрят ли они фильмы о своем родном городе, Галина Семенюк отрицательно качает головой. Говорит, что ей больно смотреть на эти кадры, и она в такие дни телевизор не включает. А вот Вадим Горбунов смотрит:

— Когда смотрю по телевизору блокаду, то там показывают улыбающегося мальчика, который очень похож на меня. Что-то показывают правильно, что-то было не так.

— С какими мыслями вы сейчас едете в свой родной город?

— Хотим увидеть, что-то вспомнить, узнать что-то новое. Хочется увидеть других людей, которые прошли блокаду, хочется увидеть защитников Ленинграда. Мы хотим посмотреть памятные места.
Алана 15-Сабеева