Великая Отечественная война наложила отпечаток на каждого человека, кому довелось жить в трудное военное время. Среди доблестного поколения победителей много людей, оставивших свидетельства тех событий. Воспоминания фронтовиков и тружеников тыла помогают нам не забывать историю своей страны, вместе с ними переживать боль потерь и триумф победы. Во время Великой Отечественной выросло целое поколений детей, вынужденно и быстро повзрослевших, один из них- талантливый скульптор Николай Ходов.

В день 84-летия с начала Великой Отечественной войны, редакция «15-го Региона решила опубликовать воспоминания Николая Владимировича, чье детство пришлось на военное время.

«Начало Великой Отечественной войны я помню смутно.  Мне тогда не исполнилось еще и пяти лет. Но, что пришла какая-то большая беда мы, дети, почувствовали по настроению взрослых. Вскоре моего отца с его старшим братом призвали на фронт. Через год, в июле 1942 года, когда фронт начал приближаться к Северному Кавказу, в городе Владикавказ начали эвакуацию. Власти полагали, что враг будет прорываться к нам с севера.  Но он не смог пройти через Эльхотовские ворота и ринулся к предгорьям через Чиколу, то есть с запада. Но это было позже.

В один солнечный день июня нас с пожитками погрузили в подводы и отправили в село Майрамадаг, что в 20-ти километрах к западу, и расселили по домам местных жителей. Оказалось, что эвакуировали навстречу немцам! Все лето мы проводили на речке, которая в то время была такой полноводной, что мы, дети, боялись ее переплывать. Сейчас, в результате водозабора в горах для равнинных сел, речку можно перейти, не замочив ноги.

Фронт приближался.  В село вошли наши солдаты, затем появилась морская пехота из Бакинской флотилии. Они стали обустраиваться, заниматься военной подготовкой, чистить оружие, упражняться в стрельбе по консервным банкам и так далее.  Мы путались у них под ногами с утра до вечера. Часто они глушили рыбу гранатами, а мы прятались за деревьями. Потом вместе собирали оглушенную рыбу. Доставалось с улова и нам.  Мы сдружились с бойцами.  Помню, как однажды матрос подозвал меня, дал большую алюминиевую ложку и угостил сладкой рисовой кашей из своего котелка», — вспоминал Николай Ходов.

Через несколько десятилетий после этих событий, на праздновании годовщины обороны Владикавказа, Николаю Ходову, как главному инженеру завода Электроцинк, Совет ветеранов республики поручил организовать встречу трудящихся с ветеранами — участниками обороны Владикавказа.

В президиуме собрания рядом с Николаем Владимировичем оказался капитан первого ранга, который был командиром тех моряков, которые квартировали в Майрамадаге. Когда Николай Ходов ему рассказал, что был там и помнит его моряков, он был очень удивлен, вздохнул и грустно сказал: «Мало кто из них уцелел, бои были очень тяжелые».

К концу лета фронт подошел к Майрамадагу. По воспоминаниям Николая Владимировича, первой на краю села появилась группа румынских разведчиков.

«Наши бойцы затаились, чтобы не обнаружить себя. Увидев на берегу речки гусей, румыны подстрелили нескольких птиц, взяли их за длинные шеи, перекинули через плечо и удалились. На следующий день пожаловали уже целым взводом, который был весь уничтожен нашими бойцами. Это был первый бой и произошел там, где сейчас мост около села на трассе Владикавказ — Алагир. Начались бомбежки и обстрелы. Некоторое время мы прятались в землянке, вырытой в саду.  Пришлось ночью уходить в лес, вверх по реке, ближе к горам.  Расположились группами, недалеко друг от друга, соорудили шалаши из веток, лишь бы укрыться от дождя.  Нас было много близких родственников, одних женщин, стариков и детей.  Вскорости тесть моего дяди, Хаджумар Ногаев попал под обстрел.  Осколком от немецкого снаряда ему перебило ногу, принесли его и положили в шалаше, который он сам и соорудил перед этим. Без врачебной помощи не смог выжить и скончался», — вспоминал Николай Владимирович.

В это время года в лесу, кроме диких груш и кислых яблок, ничего съестного не было. Все заботы, как прокормить детей, легли на плечи матери Николая Владимировича, у которой на руках была годовалая дочь и три сына. В поисках съестного женщине пришлось часто ходить в село, где большинство домов были разворочены бомбами и снарядами, часто рискуя жизнью под обстрелами и бомбежками. Иногда она находила зерна кукурузы или пшеницы, реже муку и сыр. Зерна варили в ведре над костром, этим и питались.

«Не все беженцы так бедствовали, особенно сельские жители. Многие из них соорудили просторные блиндажи и землянки, хорошо запаслись провиантом, разобрав колхозное добро, вплоть до скота и лошадей. С другими не собирались делиться. Помню такой случай. У моего трехлетнего двоюродного брата Пети от грубой пищи раздулся животик. Надо было как-то спасать ребенка, а лекарств не было. В это время наша родственница жарила на подсолнечном масле лепешки. Аппетитный запах доходил до нас. Мама предложила моему старшему 12-летнему брату Виктору сходить к этой тете и попросить лепешку для больного ребенка. Но он был не по возрасту с характером, не хотел унижаться и просить, и наотрез отказался. Пришлось идти мне с моим младшим братом. Женщина на сковородке переворачивала деревянной лопаточкой лепешки и складывала их стопкой рядом с костром.  Недовольно на нас глянула и пробурчала, что это не ее лепешки, а ее сестры и дать она ничего не может.  Вернулись ни с чем. Даже нас не угостила!»- с горечью вспоминал Николай Ходов. И только много лет спустя, когда мамы Николая Владимировича уже не было в живых, (она умерла в 1953 году, в возрасте 46 лет, не дождавшись мужа, погибшего в 1942 году), скульптор осознал почему именно их она посылала просить эту лепешку. Полагала, что детям не откажут, видимо судила по себе.

«К концу ноября начала канонада стихать, прекратились обстрелы. Стало понятно, что немцы отступают. Тогда те, у кого был транспорт, засобирались по домам. Особого скарба у нас не было, и мы недели через две двинулись пешком домой вместе с одной попутной подводой. Мама с годовалой дочкой Раей на руках, и я рядом пошли вперед, так как подвода ехала медленно. Вдоль дороги валялись разбитые немецкие танки и другая техника, бродили бесхозные лошади. Дошли до села Гизель. Погода была отвратительная, моросил мелкий холодный дождь. Мы промокли, чувяки раскисли. На перекрестке, где дорога поворачивала в сторону села, дежурил молодой солдат- регулировщик. Рядом была в земле вырытая щель, с небольшой печкой и трубой, откуда шел дымок. Он там, видимо, временами грелся.  Мама попросилась обсушиться. Солдат подбросил в топку щепок, затем достал из кармана шинели кусок ржаного хлеба, корки которого он до этого съел, остался только круглый мякиш, и дал его мне, который мы тут же съели. Когда мы обсохли, наш солдат-регулировщик остановил проезжающий мимо грузовик, посадил нас в кузов, помахал нам рукой, и мы благополучно доехали до дома. Не знаю, уцелел ли этот молодой солдат или сложил голову, как миллионы других, но светлая память о нем осталась в моем сердце», — делился воспоминаниями Николай Владимирович.

Конечно тогда, еще ребенком будущий скульптор не мог знать о том, что всего в каких-то трехстах метрах от этого места, совсем недавно совершил свой бессмертный подвиг Петр Барбашев, закрывший грудью амбразуру вражеского дзота. Спустя сорок лет Николай Владимирович, совместно со скульпторами Тотиевым и Козыревым, увековечат имя героя, установив ему памятник.

В доме, за время отсутствия семьи ничего не пропало, только стекла на окнах были выбиты взрывной волной от бомбы, которая угодила на находившуюся неподалеку школу №30. Мама Николая Владимировича сходила на рынок, купила муку и дрова. Достала плотную оберточную бумагу, из муки с водой сделала клей, заклеила бумагой окна. Затем прочистила дымоход и затопила печь. Стало в комнате тепло. Начинался мирный период нелегкой жизни семьи Ходовых.