Директор бесланской школы номер 1 Лидия Цалиева вернулась в Беслан. Как уже писали «Известия», именно она стала объектом неприкрытой ненависти со стороны тех, кто потерял во время бесланской трагедии самых близких. Северная Осетия напичкана слухами о преступной связи директора с террористами, о ее ответственности за смерти детей, стены бесланской школы исписаны проклятиями в ее адрес. Многие считали, что директору не стоит торопиться с выпиской из московской клиники, где ее оперировали. Но Цалиева прилетела в Беслан, даже не дожидаясь, пока снимут швы. Почти потерявшая после контузии слух директор — одна из главных свидетельниц кошмара, который происходил в школе номер 1. Именно с ней больше всех общались террористы. «Плакала и извинялась» — Вы уже были в разрушенной школе? Уцелевшие стены здания испещрены проклятиями в ваш адрес. — Нет. Самолет прилетел в Беслан с опозданием, когда уже стемнело. Не попала даже на кладбище, куда первым делом намеревалась поехать. А во взорванную школу не пойду. Я этого не выдержу. Хочу оставить в памяти ее такой, какой она была. В которой я сама училась и в которой затем проработала 52 года. А что касается проклятий… Как перед Богом говорю: что мне приписывает молва, я не совершала. — Вы опасались возвращения в город, где многие вас ненавидят? — Опасалась не расправы, а другого. Боялась, что под воздействием нелепиц от меня отвернутся даже давние знакомые. Слава богу, этого не случилось. Уже в аэропорт встречать меня приехали коллеги, в том числе и потерявшие 3 сентября детей. Следом за педагогами стали навещать соседи, ученики, матери погибших детей. Пришла, например, Марина Пак, которая похоронила своего единственного ребенка — семиклассницу Свету. Марина принесла фрукты, обнимала меня, плакала и извинялась, что на первых порах тоже поверила абсурдным обвинениям. «Они ехали первоначально не к нам, а в какое-то училище во Владикавказ» — Вы в курсе обвинений в ваш адрес. Говорят среди прочего, что террористы проникли в здание школы задолго до начала линейки, а значит, внутри у них были пособники. — Вранье. 1 сентября я пришла на работу в 7 утра — еще раз посмотреть, все ли готово: может, где недобелено, недокрашено. Прошла по зданию. Единственный человек, которого встретила в этот ранний час, была техничка Зарема Дигурова. Она убирала в туалете. — Вас обвиняют, что линейку начали не в 10 часов, как во всех других школах, а раньше. Якобы сделано это было в угоду террористам. — Мы намеревались начать ее раньше 10, потому что двор без деревьев, а день выдался жарким. Но звонка на линейку еще не давали. Вполне возможно, что он бы прозвенел как раз в 10, потому что дети продолжали подтягиваться. — Террористы общались с заложниками и властями в основном через вас. Что они вам говорили? — Переговоры обычно проходили в их штабе, который они разместили на втором этаже в учительской. При первой же встрече «Полковник» задал мне странный вопрос: разве у вас не трехэтажная школа? Я его в свою очередь спросила, что им от нас нужно. Он ответил: «Мы пришли победить или умереть!» Кого хотите побеждать, недоумеваю, здесь только дети да женщины. На это террорист обмолвился, что они ехали первоначально не к нам, а в какое-то училище во Владикавказе. Но туда их якобы не пропустили. «Больше никогда не буду оставлять на второй год» — Вас обвиняют в том, что сдали боевикам самых «титулованных» учащихся — детей председателя парламента республики Таймураза Мамсурова. — Вот как это произошло. На второй день меня отвели в очередной раз в штаб. Рассерженный «Полковник» заявил, что ему надоело ждать. Вызванные на переговоры Дзасохов, Зязиков и Рошаль в школу не являются. Поэтому он готов нажать кнопку и все взорвать. Я взмолилась: «Не трогайте моих детей!» Тогда он протянул мне сотовый телефон: «Звоните Дзасохову». «Но я с ним никогда не говорила, не знаю его номера». Он отвечает: «Что хотите делайте, но звоните». И тут вспоминаю, что среди моих учеников — дети председателя парламента. Возвращаюсь под конвоем в зал. Спрашиваю шестиклассника Зелима Мамсурова, помнит ли он папин телефон. Помнит домашний. Но ни бумаги, ни ручки у меня нет. Мальчик вызывается пойти со мной и мужественно шагает босиком по стеклам на полу. За ним устремляется его сестра, семиклассница Замира. Она говорит, что знает папин сотовый. С нами идут еще две женщины: у одной сын работает прокурором Правобережного района, у другой — в парламенте республики. В тот момент я не осознаю, что, может быть, подвергаю риску детей Мамсурова. Обеспокоена одним — чтобы «Полковник» не нажал кнопку. Приходим в штаб. Зелим набирает домашний телефон. Он не отвечает. Тогда «Полковник» сам, по подсказке девочки, набирает сотовый Мамсурова и протягивает мне. Я обращаюсь по-осетински: «Таймураз, шафам (погибаем)!» «Полковник» перебивает: «Говорите по-русски!» Я повторяю на русском и добавляю, что дети умирают без воды, без куска хлеба. Затем трубку берет Зелим: «Папа, помоги, нам плохо!» К телефону тянется и Замира. Но «Полковник» отбирает сотовый: «Хватит, если хотят, пусть помогают». Он не разрешает звонить больше никому. Все возвращаемся в спортзал. — Заложники утверждают, что вы себя вели непринужденно, доброжелательно общались с террористами и даже улыбались. — Инструкций поведения в такой ситуации мне никто никогда не давал. Сама для себя решила: грубостью ничего не добьешься. У меня не было другого выхода, как просить их. Дали детям воды попить — хорошо, пустили в туалет — хорошо. Ведь до страшного взрыва 3 сентября мне удалось сберечь всех учеников. — На улицах города говорят, что директор Цалиева пила чай с террористами, закусывала конфетами. — Какой абсурд! После того как конвоиры приводили меня на второй этаж, «Полковник» не предлагал мне даже сесть, не говоря уже о чае. — Кто из детей вам больше всего запомнился? — Хасан Рубаев, сидевший в двух шагах от меня. Он слабо учился, и мы решили оставить его на второй год в седьмом классе. Хасан все время в зале смотрел на меня, словно искал помощи. Иногда он изнемогал от сидения и поднимался. Стражники начинали кричать на него. Я показывала ему рукой: присядь. Мальчик опускался на пол. Я показывала ему большой палец: молодец! А еще тихонько говорила: «Вы у меня герои. Не хнычете». Позже, уже в больнице, узнала, что мальчик погиб. Я передала его маме Рите, что у нее был золотой сын, а своим коллегам пообещала: больше никогда не буду оставлять на второй год детей, которые хоть чуть-чуть успевают… «Откажусь от охраны» — Вы намерены вернуться на работу в школу? — Об этом меня просят выжившие учителя. Дело в том, что президент России и министр образования пообещали мне построить новую школу. Она должна быть готова к 15 августа 2005 года. Учителя считают: если я останусь директором до этого времени, следующий учебный год они начнут в новом здании. Конечно, мы потеряли 3 сентября самых лучших. Я тоже не питала надежд выжить в том аду. Когда очнулась после контузии в спортзале, увидела среди трупов только учительницу Зарему Хуцистову в луже крови. Напрасно кричала ей — мы обе были глухими. Верю, что и мы, и наши дети снова соберемся под одной крышей. Но я вернусь на работу лишь в том случае, если доктора помогут возвратить слух. — Вы обижаетесь на тех, кто пишет на стенах школы проклятия в ваш адрес? — Нет. На мой народ обрушилось неслыханное горе. Родители погибших готовы обвинить сегодня всех взрослых, кто выжил после трагедии. — У вашей квартиры нет охраны. Надо полагать, вы об этом и не хлопотали? — Я откажусь от охраны, даже если ее мне пришлют. Я ни в чем не виновата. «Учителя бежали впереди учащихся» Оптимистический настрой вернувшейся домой Лидии Цалиевой разделяют в Беслане пока весьма немногие. — Город по-прежнему наполнен самыми невероятными историями о Лидии Александровне, — констатирует соседка директора Фатима Даурова. — Я в последнее время побывала на сороковинах по погибшим во многих домах. Такого понаслушалась… Будто и за границу она сбежала. Будто вели ее по улице в наручниках милиционеры. Будто при обыске в ее квартире изъяли десятки тысяч долларов. У меня Цалиевы оставляли ключи от своей квартиры на время лечения в Москве. Так что лучше кого бы то ни было знаю цену небылицам. А еще знаю, что Лидия Александровна — очень ответственный человек. Благодаря ее дипломатичности в первой школе не было привычных для педколлективов враждующих группировок. Гораздо чаще слышишь упреки в адрес Цалиевой. Даже от тех родителей, визит которых она сама расценила как акт покаяния. — Да, я заходила к Цалиевой домой, — подтверждает потерявшая дочь Марина Пак. — Но целью моего визита были отнюдь не извинения. Я пришла к ней, чтобы высказать свое возмущение поведением педагогов. Тех, что бежали из школы впереди учащихся. Это хорошо видно на телекадрах. А ведь учителя обязаны отвечать в школе за жизнь детей, которых мы им доверили. Раз они этого не усвоили, значит, директор им не внушила. Не внушила, что в случае гибели детей классный руководитель должен навестить семьи и выразить соболезнование родителям. А еще я хотела предложить, чтобы педагоги, для которых спасение своих жизней оказалось превыше всего, или оставили учительский труд, или начали свой первый урок словами: «Дети, я струсила». К сожалению, я не смогла прямо высказать Цалиевой все это. Когда пришла, то увидела вместо прежнего сильного и строгого директора старую больную женщину. Слова застряли в горле. Я расплакалась от бессилия. А Лидия Александровна расценила мое поведение по-своему. Между тем на руинах первой школы не убавляется угроз в адрес директора. Ей сулят муки ада, обещают убить. Спрашиваю по возвращении из школы начальника Правобережного РОВД Чермена Джигкаева: намерена ли милиция взять под защиту директора? — Ко мне по этому поводу никто не обращался, — отвечает полковник. — Да и сил на подобные цели у меня нет. Пусть родственники ее защищают.
Николай Гритчин, «Известия»